Погружение первое. 57

Глава 1. Мнеморий

Сидит, тонко подрагивает прозрачными крылышками. Поднялась с края скамейки, медленно пролетела почти перед носом с еле слышным шуршанием. Красивая. Можно схватить рукой, сжать в кулаке, как в детстве, чтобы дрожащие крылья изнутри щекотали ладонь.

Было же когда-то такое или не было? Видимо, было: руки-то помнят, руки не какой-нибудь семидесятисемилетний мозг, чтобы не помнить то, как оно, пролетевшее рядом, называется. Это вот самое — красивое, шуршащее, с прозрачными крыльями. Ну, как её там? Или его? Нет, точно её... Вспомнил — стрекозу. Стрекоза — значит, она. Всё просто. Ну как, просто? Непросто, но что уж теперь...

Тем жарким чёрным летом этих стрекоз под Дзержинском было, что дронов над головой. И стрёкот у них немножко похожий. Ничего эти стрекозы не боялись, летали, как маленькие безобидные вертолёты по своим стрекозьим делам, никак с делами человеческими не пересекающимися. Да и были ли тогдашние наши дела человечьими, людскими? Не факт...

Надо бы внимательно потом посмотреть, поискать там в себе ощущение, не забыть записать — это важно. Уж не знаю почему, но важно. Наверное, чтобы нас понимали, меня понимали. Потому что понять — значит, простить: есть такая расхожая банальность. Если сам себя не понимаешь, пусть поймут другие — они тебе всё объяснят, успокоят, ободрят. Для того и живём, чтобы оправдаться за прошлое, таков стариковский удел.

А ведь есть же те, кому не в чем оправдываться? Как не быть, должны существовать такие счастливые люди, только я их не знаю. Здесь каждый в чём-то по-своему виноват, каждому судьба вынесла приговор: богадельня. Как красиво не называй этот последний стариковский приют — дом ветеранов, пансионат, геронтологический центр — суть одна.

Но слово неприличное, попробуй спросить хоть вот у этой милой девушки в коротком фирменном халатике: «Яночка, что нового в нашей богадельне?» Обидится ведь. Или не обидится? Сейчас проверим.

— Что, Пётр Вадимович, хорошо сегодня на солнышке? — издали весело интересуется симпатичная сиделка. — Ясное какое утро, ласковое.

Опередишь их, как же.

— Хорошо, Яночка, — и как тут не добавить дежурную шутку. — Сама бы лучше приласкала.

Персонал всегда должен улыбаться, создавать пациентам-постояльцам ровное хорошее настроение:

— Обязательно, Пётр Вадимович, обязательно. При первой же свободной минутке... В холле Лев Евгеньевич шахматы расставил, партнёров ищет. Не хотите компанию ему составить?

Не хочу, потому что Лёва не в шахматы играет, а рассказывает вечную историю, как он брал интервью у различных известных людей, и какие они все оказывались мелкими, ничтожными личностями. Но при этом умудряется всегда выигрывать. А как тут у него выиграешь, если он балаболит, не умолкая?

— Нет, Яночка, я в мнеморий впервые пойду после завтрака.

— Уважаю, удачи, — сиделка весело встряхивает крашеной белой чёлкой, выбившейся из-под форменной пилотки, поддёргивает уставную нарукавную повязку сине-красного государственного колера и удаляется в сторону административного корпуса.

Красиво удаляется: ноги длинные, точёные, над ногами два упругих полушария, обтянутых сиреневым халатиком. Потрогать бы их, провести ладонью по этой податливой упругости, сжать, запустить пальцы под халат... Руки-то, понятно, помнят, а что толку от этой бессмысленной памяти? Нет, память должна быть осмысленной, полезной, содержательной.

Действительно, погрелся на солнышке — пора и за дело.

Встаю, преодолевая привычный лёгкий хруст тазобедренных суставов, телепаюсь потихоньку в мнеморий. Мимо ресепшена, где сегодня дежурит деловитая администратор Алла Сергеевна, мимо открытой двери кабинета директора Ивана Кирилловича, который с обычной громогласностью ведёт вечный спор с очередным чиновником департамента соцобеспечения.

Вот и лестница на второй этаж. Тут нужно отдохнуть на банкетке рядом с аквариумом, где вальяжно машут хвостами красные рыбы-телескопы, собраться с силами. Лифт на ремонте уже третью неделю — совсем мышей не ловят эти молодые реформаторы из соцобеса. Вот и оставляй страну на эту современную молодёжь.

Иван Кириллович выскочил из кабинета с красным от негодования лицом, блеснул золотым значком «Отличника партийного строительства» на лацкане белоснежного халата, буркнул: «Утро доброе, Пётр Вадимович». Поспешил доводить до администратора очередные руководящие указания департамента. Очень хорошо его понимаю, очень.

Но пора вставать и идти дальше. Без трости-то теперь и не встать, вот она старость-то. А очередь на тазобедренные импланты ох как медленно движется: обещают операцию через восемнадцать месяцев. Доживу ли, нет? Но всё же без коляски пока обхожусь, своими ногами. Уж какие есть, а свои. Вот теперь их двигать надо... Куда надо-то? Куда я шёл? В туалет? Так он в другом крыле. В столовую? Нет, до обеда ещё три часа. Голова моя дырявая, дырявая моя голова...

— Давайте вместе пойдём, Пётр Вадимович, — рука сиделки Яны ласково берёт меня под руку, ведёт к лестнице.

— Спасибо, Яночка, — отвечаю, привычно ожидая случайной подсказки, куда мне нужно идти, куда я хотел идти, хотел, но забыл.

— Вот и поднялись с божьей помощью, — в холле второго этажа сиделка улыбается, как родная. — До мнемория провожать уже не буду, мне к старшей сестре, — наклоняется к уху, сообщает заговорщически, — на выволочку за внешний вид.

Яна лихо подмигивает, смотрится в зеркало, поворачивает нарукавную повязку гербом строго по центру плеча и удаляется по коридору, где вдали у окна кабинет старшей медсестры, а в противоположном конце коридора налево библиотека, а направо мнеморий. Мне как раз туда, я помню, помню.

Мнеморий наверняка пуст, как этот, ну как его... Ладно, неважно. Он всегда пуст — редко кто из здешних обитателей выполняет рекомендацию минздрава, определившую систематическое погружение в индуцированные воспоминания средством снижения прогрессии старческого маразма. Или сенильной деменции, болезни Альцгеймера — если вам угодно использовать умную медицинскую терминологию. Мне неугодно: маразм он и есть маразм, как его ни назови.

Топильский любит умничать: «рассеянный склероз», «прогрессирующая амнезия», «корковая дегенерация». Так он из бывших журналистов, что с него взять?

Лёва поначалу заглядывал в мнеморий чисто из профессионального любопытства ко всяким техническим новинкам, до которых гораздо человечество в наш просвещённый век. Но потом бросил, надоело. Говорит, что шахматы и только шахматы не позволяют мозгу расслабиться, скатиться в вечный полусон. Сидит с утра до вечера над шахматной доской, этюды сам с собой разыгрывает. А играть с ним дураков нет, я последний остался. И не потому, что играет Лев Евгеньевич сильно, а потому, что несдержан в эмоциях, болтлив, как первоклассник, агрессивен. Что ж, у каждого свой маразм, своя симптоматика. Пусть его.

Пять лежбищ в мнемориуме. Это не кровати, это такие расслабляющие тело полугоризонтальные конструкции с лёгким массирующим эффектом. Как-то специфически называются — я сразу решил не запоминать: пусть будут лежбища, и Клепсидра Матвеевна не возражает, тоже приняла это обозначение в прошлый мой сюда ознакомительный визит — приглядеться что тут и как, чтобы потом как-нибудь, собравшись с духом, начать мнемоническое лечение.

Что-то долго её нет, хранительницы нашего времени и по совместительству заведующей соляной пещерой в цокольном этаже. Там внизу, собственно, дел на пять минут: записать в журнал страждущих оздоровиться, включить таймер с медитативной музыкой — и можно обратно подниматься. Здесь у Клепсидры основной пост. И не потому, что пациентов больше, — их-то как раз, наоборот, — но оборудование в мнемории новое, китайское, дорогущее и, судя по всему, за ним догляд важнее, чем за пещерой.

Там в стенах соль отечественная целебная (из прибайкальских копей, говорят), потолок в святоросский красно-синий двуколор разукрашен — и захочешь, так поломать там нечего. В мнемории же техника строгая, обстоятельная, на лежбище без разрешения ни-ни, и мнемонаушники в настенный шкафчик уложены, под замком хранятся. А дверь в кабинет закрыта: надолго, видать, Клепсидра отлучилась.

Подождём, торопиться мне теперь некуда. Вот, фикус можно потрогать, приятный на ощупь. Картину на стене поизучать, «Проэдр Константин Строгов слушает члена Верховного Синклита Софрона Хамзатова» называется. Лицо у Строгова внимательное, озабоченное, а Хамзатов стоит, горячится, руку в сторону отвёл, пальцы растопырил — сразу видно, в большой растерянности Софрон, если не в панике. Но каждому известно, что проэдр через минуту примет единственно верное решение, которое не позволит крамольникам захватить ядерный арсенал Святороссии, на том и закончится Большой Мятеж, грозивший стране великой смутой и, прости господи, проклятым либерализмом. Хрестоматия новейшей истории, обязательное чтение. Вбито в память информационной кувалдой, ни в какой деменции не забудешь...

А вот и Клепсидра торопится открывать мнеморий, на ходу ключи перебирая. Переваливает с ноги на ногу своё короткое круглое тело, улыбается извинительно сквозь одышку.

— Не серчайте, Пётр Вадимович, — пропустила вперёд в дверях, усадила в приёмное кресло, бросила на стол мокрую от пота пилотку. — Машина с памперсами пришла, так Сергеевна меня с Людкой из столовой отрядила её разгружать, нашла молодух. А что поделаешь — Витьку с Семёнычем директор отправил в город на силовую профсоюзную спартакиаду. Дело нужное, конечно, воспитательное, а машину разгружать некому... Уф-ф, умаялась.

— Ничего, Матвеевна, посиди, отдышись, мне спешка теперь без надобности.

Такой, значит, будет теперь наш утренний ритуал с Клепсидрой, которую зовут, конечно, как-то по-другому, но какая, в сущности, разница? Дело не в именах, а во взаимной уважительности: нельзя же просто так молча плюхнуться на лежбище и получить мнемоническую услугу за государственный счёт. Некрасиво это как-то, не по-людски. Текущую жизнь надо бы обсудить, новость какую-нибудь — не одними казёнными услугами жив человек, ему внимание нужно, обходительность.

— Слышали, маскианцы опять космофлот пробили? — понизив голос, наклоняется ко мне хранительница нашей памяти.

— Ну-ка, ну-ка? — изображаю я заинтересованность.

Новости такого рода давно уже стали обычным фоном большого мира за высоким забором нашей районной геронтологии, как она там называется? «Надежда»? «Доверие»? Да, «Мечта», вспомнил. А ведь были мечты когда-то, были. Да хоть о том же космосе, куда переместился нынешний конфликт между традиционалистами и прогрессистами.

После окончания кровавой десятилетней Сепарации мир успокоился во вновь обретённых условных границах. На Большом Западе победили новые консерваторы, в наших северо-восточных пределах власть успокоилась на Верховном Синклите, Китай окончательно утвердился в своём суверенном партийном коммунизме, а Объединённый Юг сплотился под флагом правящей Корпорации Памяти предков.

Остались экономические, религиозные, этнические противоречия, но все они оказались несмертельными, если решения принимают сильные лидеры, а не вялые парламентские институты. «Мир догадался, наконец, вынести на помойку мусорное ведро лживой демократии», — как сказал тогда проэдр Константин Строгов.

Что ж, лучше поздно, чем никогда — уж мы-то в нынешней Святороссии понимаем это больше, чем кто-либо другой после той давней эпохальной битвы за сакральную Малороссиию, которую ныне представляет в Верховном Синклите знаменитый одесский партизан Григорий Величко.

И только баламуты из Австралийской республики святого Маска, всосавшие в свою нелепую Конфедерацию Оси (Филиппины, Индонезия, Австралия) все эти отбросы из интеллектуальных хиппи разной национальной принадлежности, отказались принимать новый мировой порядок и теперь регулярно прорывают рубежи объединённого космофлота своими шаттлами, набитыми лунными колонистами.

Они, видите ли, решили строить свободное общество селенитов подальше от матушки-Земли. Вывозят, планетарные предатели, человеческий ресурс в лунные поселения, на Новый Дикий Запад. Но ничего, Проэдр Строгов вместе с Председателем Ляном, Верховным президентом Максвеллом и Великим вождём Нкомо уже приняли Третью совместную резолюцию Объединённых патриотов Земли о выделении дополнительного финансирования Фонду рубежного космофлота. Скоро ни один перевозчик этих беженцев-эмигрантов не сможет выйти за пределы земного притяжения. А то взяли себе моду.

— Три тыщи человек на двух шаттлах умыкнули, паразиты, — сокрушённо завершает изложение утренних новостей Клепсидра Матвеевна. — Бога они не боятся, маскианцы эти.

— Предатели земной колыбели, известное дело, — подтверждаю справедливость Клепсидриных слов официальным государственным определением. — Ничего, всех не вывезут, поживём ещё на родной планете-матушке, поплодимся, вырастим новое поколение патриотов. Не впервой.

— И то верно, Пётр Вадимович, — соглашается Матвеевна, уже доставая из шкафчика мнемонаушники. — Сколь человечество не убивай, оно только сильнее становится... Пошли, что ли, погружаться пробовать?

На лежбище Клепсидра помогает мне снять тапочки, регулирует положение матраца, нажимает кнопку опускания жалюзи.

— Удобно ли, хороший мой?

Комфортно, ничего не скажешь: придумали же люди такое... как его? Неважно, такое вот — и всё тут. Киваю: нормально, не переживай.

Клепсидра вручает мне наушники, спрашивает главное:

— Куда для начала поедем?

— В тридцатые, — дело ещё за завтраком мною решённое.

— Ох, лихое время было, — сочувственно вздыхает Клепсидра.

Переворачивает на тумбочке большую колбу песчаных часов, задёргивает боковую шторку, закрывающую от соседнего лежбища, уходит, чтобы включить на мнемостимуляторе означенный период и записать его в журнал. Мнеморий, как Матвеевна мне в прошлый раз объяснила, дозволяет лишь прошлыми десятилетиями мыслить — выбираешь, скажем, как я сейчас, период с 1 января 2030 года по 31 декабря 2040-го, а там уж мнемостимулятор сам решит, какой день твоей личной истории тебе предъявить в самом что ни на есть полноформатном качестве. Может иногда и повторно в то же десятилетие закинуть, а иногда и в третий раз бывает — но это совсем уж исключительные случаи, про такие отдельно Клепсидре на курсах обучения мнемонической технике рассказывали. В общем, всё для счастливого пациента богадельни середины двадцать первого века, только погружайся, не ленись.

На стене перед глазами висит большой электронный календарь, отсчитывающий текущее время бытия: 2050-й год, 7 августа, 9 часов, 31 минута, 40 секунд, 41 секунда, 42 секунды, 43 секунды, 44 секун...

Глава 2. «Вырасту солдатиком»

Стойка бара. Накурено. Гремит ретро-музыка: «Ну-ка, мечи стаканы на стол, ну-ка, мечи стаканы на стол, ну-ка, мечи стаканы на стол и прочую посуду!» Публика поёт, стучит кулаками в такт по барной стойке. Выпиваю шот, ставлю пустую рюмку обратно на картонный кружок, нахожу взглядом бармена, стучу пальцем сверху по краю рюмки: повторить. Тот кивает, наливает до краёв. Рядом курносая девица с распущенными по плечам светлыми волосами громко и весело подпевает динамикам: «Все говорят, что пить нельзя, — я говорю, что буду!» Трогаю её за плечо, спрашиваю: «Где Витя? Витьку потерял. Ты не видела?» Она смотрит удивлённо, потом брезгливо отодвигается: «What do you need, old man?» Оборачиваюсь, спрашиваю бармена: «Она что, американка?» Тот не понимает: «What? Are you Russian or what?» И резко замолкает музыка, и все в баре смотрят на меня с презрительным подозрением. И ужасное чувство публичной неловкости заставляет повторить: «Витьку никто здесь не видел?» И звенит резкий звонок: бармен с размаху бьёт ладонью по большой кнопке тревожного вызова. И ещё раз, и ещё. Из-за ближайшего столика встают трое крепких молодых парней, идут ко мне...

Открываю глаза. Часы показывают 7.30. В коридоре надрывается дверной звонок.

— Привет, спишь ещё? — ответ Берте не нужен, она уже стягивает с Серёжи маленький детский рюкзачок, снимает ярко-красный комбинезон. — Всё, иди к дедушке.

— Здравствуй, деда! — внук позволяет на секунду поднять его в воздух, обнять, выворачивается, спешит к журнальному столику, где его ждёт любимая деревянная шкатулка со всякими завлекательными бабушкиными разностями.

— Мама сегодня возвращается? — Берта что-то сердито ищет в сумочке, сдувая с глаз чёрную короткую чёлку.

— Днём самолёт прилетает. Вот приглашалки, держи.

— Спасибо. Ладно, я побежала, вернусь через час. Серёжа, обними маму. Серёжка подбегает к Берте, тычется носом в подставленную щёку, хвастается надетыми на шею бабушкиными бусами:

— Я — Егор-богатырь, у меня волшебная цепь!

— Егор-Егор, конечно, — соглашается дочь, открывая дверь. — Он позавтракал, и никаких конфет, прошу. Всё, скоро буду.

Закрываем дверь за Бертой, Сержик хватает длинную ложку для обуви:

— Вот мой богатырский меч! Давай сражаться: я — Егор, а ты будешь разбойник Митч.

Митч теперь какой-то. Ладно, разбойник так разбойник. Делаю страшное лицо, протягиваю разбойничьи руки к богатырю. Егор, не будь дурак, рубит вражеские руки лазерным богатырским мечом, отступает в комнату, спотыкается об уже разбросанные по полу кубики, падает, ревёт басом. Всё как всегда.

— Ты же богатырь, Серёжа. Богатыри не плачут.

— Сам ты богаты-ырь!

— Я разбойник Митч, мне можно плакать, а тебе нельзя.

— Почему-у?

— Потому что настоящий русский богатырь никогда не плачет, даже если ему больно. А какой-нибудь дурацкий Митч от любого укола иголкой всегда плачет, как девчонка.

— Давай уколем тебя иголкой, — сразу высыхают слёзы у младого естествоиспытателя. — Посмотрим, как ты плакать будешь.

— Давай. Пошли на кухню.

Достаю зубочистку, протягиваю Егору-богатырю.

— На, как будто это иголка.

— А она острая?

— Попробуй, уколи себя.

— Нет, ты хитренький. Я тебя колоть буду.

— Ну, коли, — протягиваю ладонь.

Сержик неловко берёт зубочистку, колет не сильно, потому что хоть я и разбойник Митч, но всё же и его дедушка. Как в них такой когнитивный диссонанс уживается, вообще не понимаю, но сразу же начинаю корчиться от невыносимых страданий:

— Ой-ой-ой! Не коли меня, Егор, мне больно!

А богатырю только того и надо:

— Вот тебе! Получай! Получай!

Сломалась зубочистка, обида какая. Так недалеко и до следующего рёва.

— Ничего, Сержик, не страшно. Ты всё равно победил злого Митча. Кстати, что ещё за Митч? Раньше его не было. Американский разбойник, да?

— Сам ты американский, дедушка. Он из мишесть, из Англии. Это такая разбойничья страна, которая против России кости строит, а Егор с этими разбойниками воюет.

— Не кости строит, а козни. Это когда люди что-то плохое задумывают.

— Козни?

— Да, так правильно.

— Ну, пусть козни. Пошли, ты телевизор включишь, я тебе покажу, как разбойник Митч козни строит.

Идём в большую комнату, включаю телевизор, нахожу вкладку киноприложения, там сразу открываются картинки мультипликационных серий про богатыря Егора.

— Не эта! — возмущается Серёжа. — И не эта! Дай, я сам найду.

— Бери, ищи, — отдаю внуку пульт, они теперь с гаджетами на ты с колыбели, считай.

И технологии эти ещё, когда каждую неделю новая серия мультфильма выходит. Говорят, что Норштейн своего «Ёжика в тумане» пять, что ли, лет рисовал или даже десять. Надо бы Серёже показать классику советской мультипликации как-нибудь, может, понравится. Не всё же ему современные целлулоидные сказки смотреть. Они, конечно, воспитательные, но прямые, как телеграфный столб, не тонкие. Ладно, пусть подрастёт немножко...

А на экране действительно нарисовано кривое страшное здание с вывеской «МИ-6. Британская разведка». И из него выходит, озираясь по сторонам, джентльмен с сигарой и в чёрных очках, вылитый Джеймс Бонд. Садится в самолёт, парашютируется вниз, где под ним раскрывается огромная красивая страна, на которой написано «Россия». И там на дальней заставе спит на печи Егор-богатырь, на шее его покоится волшебная цепь, а у кровати стоит лазерный меч-кладенец. Вот сейчас и будет дело. Сержик смотрит, аж рот раскрыл.

Устаревшие политические реалии, между прочим, слабо разбираются нынешние кинодеятели в международном политическом процессе. Ну да бог с ними, не наше дело.

Ладно, мне пора умываться, переодеваться из домашнего халата в костюм, пока Егор козни мишесть разоблачает. Берта в районном пригласительном салоне надолго не задержится, там с утра очереди почти нет — всё ж таки, премиального класса талонная, не для рядовых граждан. В обычных пригласительных нужно с вечера записываться в электронную очередь, потом ещё с утра часа четыре простоишь, пока допустят до окна выдачи. И это если у тебя только продуктовая приглашалка, а если ещё и промтоварная — так хорошо, если к вечеру управишься.

Когда-то совсем давно — я ещё пацаном был, но помню хорошо — вместо нынешних пригласительных были талоны. И отец радовался, когда удавалось по ним купить сигареты и водку, а мама приносила домой мыло, стиральный порошок и сахар. Эпоха знаменитого советского дефицита, о которой сейчас полно прикладных воспоминаний современных экономистов, половина из которых тогда ещё вообще не родилась. Но так-то понятно, что живём мы в совершенно другой социально-экономической эпохе: государственный капитализм — осознанный выбор страны на современном этапе. Страны, пережившей, переросшей и коммунистическую утопию, и либеральный свободный рынок.

Новая экономическая теория гласит, что Советском Союзе всё было хорошо, кроме категорической нехватки товаров народного потребления, а в постсоветской России всё было плохо, кроме широкого потребительского ассортимента. И только сейчас жизнь начинает наконец-то налаживаться, потому что государство проявило настоящую заботу как о производителях, так и о потребителях: все встроены в одну кровеносную систему замкнутого цикла, где учтены текущие нужды общества — от разведывательных дронов до краковской колбасы.

Впрочем, краковская справедливо переименована в коломенскую, и не входит в широкий список товаров общего доступа. Ну так, пригласительные салоны работают шесть дней в неделю, каждый может приобрести там полтора килограмма коломенской колбасы в месяц. А в талонных премиум-класса — и все три, и не только коломенской.

Понятно, что приглашалки в такие салоны на улицах не раздаются, так и мы не при коммунизме живём, а в современном госкапитализме, где равенства никакого никому не положено. Авторитет у государства вместе со спецприглашениями нужно ещё заработать-заслужить. А если всякие диссиденты злопыхательствуют, что Россия, сделав круг, вернулась к советской распределительной системе, так их выпады внеисторичны, как объясняет нам коллегия информации: после любой военной победы на геополитическом фронте страна проходит этап большого восстановления экономики. Даже при Сталине-вожде после Великой Отечественной был дефицит, и были талоны, а сейчас нам после освобождения Малороссии сам Бог велел перетерпеть временные трудности. Вот, претерпеваем как можем.

Понятно, что возможности у всех разные. Скажем, молодые художники, такие как Берта и Фёдор, менее важны государству, чем мы с Эльвирой, потому они прикреплены к пригласительному салону третьей категории. Но у них ещё всё впереди: добьются своих персональных выставок на межрегиональном уровне — перейдут во вторую категорию. А как окончательно окрепнут, заматереют, получат высшую государственную квалификацию — тут тебе и перекрепление к районной талонной, а там, глядишь, и до городской недалеко.

Хотя, конечно, для Фёдора такая перспектива весьма сомнительна — аж сердце за Берточку по ночам сжимается, как вспомнишь про мужа дочери. Ну да ничего, у неё с Серёжей, слава богу, есть дедушка с бабушкой, пусть пользуются нашими приглашалками, нам с Эльвирой много не нужно, если не сказать, вообще ничего. Берта вернётся уже скоро после отоварки родительскими талонами, будет радость в семье дочери. Пусть пользуются, пока мы живы, а потом уж сами как-нибудь справятся: государство поможет, у нас своих не бросают.

Звонок от Эльвиры: она уже в Домодедово, прилетит вовремя, просит пригласить Берту с Фёдором сегодня на обед. То, что у меня тоже работа, в расчёт не принимается: «Придумаешь что-нибудь, на то ты и руководитель. Всё, до встречи». До встречи так до встречи, с Элей спорить себе дороже. Но на службу надо бы поспешить, сегодняшний план никто за меня не выполнит, а после семейного обеда нужно будет в Трибунал торопиться — общественный долг никто не отменял, а он, пожалуй, посерьёзней будет, чем долг служебный, поответственней. Так что завтра придётся навёрстывать упущенное, чтобы по итогу месяца не выйти за нижнюю границу плановых показателей департамента...

Всё, зубы почищены, в костюм обрядился, теперь только Берту дождаться. Сержику надоел мультик про богатыря Егора, он теперь ходит по комнате строевым шагом, песню поёт:

— Мы к войне готовые

всем нашим детским садиком.

Возьмём винтовки новые,

вырасту солдатиком.

Эх, вырасту солдатико-ом!

Вырастешь, Серёжа, обязательно вырастешь солдатиком. Стране без солдатиков

никак нельзя, кто же нас оборонит в следующую войну? Мы уже старенькие с

бабушкой — вот вам с папой и придётся Родину защищать и нас вместе с мамой

твоей.

— И папа солдатиком станет?

— Обязательно, Сержик, обязательно.

Вот в ком я не уверен, так это в папе Серёжкином. Из него солдатик, как из певца Шамана — Майк Тайсон. Да кто сейчас помнит громилу Тайсона? Уж не Фёдор точно, хоть он и западный либерал, по его собственному определению. Смелые все такие стали: ещё лет пять назад за такие слова поехал бы Федя рукавицы шить куда-нибудь далеко на север, а сейчас ничего, можно. Разрядка у нас ныне, значит, новый период дружбы с Америкой потихоньку намечается. Там, правда, сами теперь своих демократов с фонарями ищут, чтобы подвергнуть публичной присяге американским ценностям, а тех, кто откажется, в правах поражают. Но кто его знает, как всё через год-другой обернётся. Всё ж таки, англосаксы всегда были историческими противниками России, нет у меня веры в окончательное наше с ними замирение, подвох тут какой-то, козни очередные. Или кости, как Серёжа говорит...

Да где же Берта, в конце-то концов? А внук хорошо марширует, красиво. Умеют пятилеток в детском саду воспитать в правильном ключе. И песня-то настоящая, строевая:

— Выучу грамматику

вместе с математикой,

чтобы стать защитником.

Вырасту солдатиком.

Эх, вырасту солдатико-ом!

— Солдатик, стой! Раз-два!

Замер солдатик, как вкопанный. Толково их в садике муштруют, понимает.

— Нале-во! Бегом к деду на диван!

Прибежал, хохочет.

— Дедушка, а ты воевал когда-нибудь? Ну хоть один разочек?

— Воевал, Сержик. Довелось немножко повоевать.

— С бандеровцами?

— С ними, дружок, с ними.

— Ты, деда, настоящий герой. Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Звенит дверной звонок. Вместе с Серёжей встречаем маму, нагруженную пакетами со снедью. Объявляю дочери последние новости:

— Бабушка звонила, милости просит вас с Федей на обед к трём часам.

Берта на секунду задумывается, потом решительно снимает с себя куртку.

— Тогда детский садик отменяется, — наклоняется к сыну. — Ты рад, Серёжа?

Ещё бы он не рад.

— А куда мы вместо садика пойдём?

— Никуда не пойдём, здесь будем бабушку ждать. Папе позвоним, он тоже сюда придёт. Иди, играй.

Берта уже надела тапочки, спрашивает у меня:

— Случилось что?

— Не знаю. У нас же бабушка загадочная вся такая. Просто объявила большой семейный сбор. У неё не забалуешь.

— Я знаю, — вздыхает дочь.

— Ты же в мастерскую собиралась с утра.

— Ерунда. Здесь поработаю с набросками. А то туда полчаса на трамвае, назад столько же, да ещё Серёжку в садик отвести. Лучше мы вас тут подождём.

— Хорошо. Феде позвони, чтобы к трём часам приезжал. Как он?

Берта раздражённо отмахивается:

— Как обычно. Ладно, иди. У подъезда водитель уже, кажется, половину урны бычками заполнил, тебя ожидаючи.

— Работа у него такая. Солдатик, я пошёл!

Сержик выглядывает из комнаты в коридор, машет рукой:

— Пока, дедушка, пока-пока!

Николай действительно дымит у машины. Подскочил к урне, выбросил недокуренную сигарету, открыл заднюю дверцу «джили»:

— Доброе утро, Пётр Вадимович. В департамент?

— В него, в родимого. И так на час, считай, задержались.

— Ничего, мы мигом.

Салон служебного китайского кроссовера комфортно прогрет, за окном мелькают тускнеющие в позднем зимнем утре рекламные вывески. В голове звучит весёлым эхом: «Вырасту солдатиком. Эх, вырасту солдатико-ом!» Пробки уже почти рассосались, днём Эльвира вообще свободно из аэропорта домой доберётся.

Зачем ей срочно семейный обед понадобился? Не затем же, чтобы поделиться последними кулуарными новостями с внеочередного съезда правящей партии, делегатом которого она была избрана от региональных творческих союзов в качестве главного редактора «Вечернего Зареченска». Тем более делиться этими новостями с мужем дочери.

Прямо вижу, как Фёдор морщится, демонстративно наливает себе рюмку и интересуется: «Как там, не выбрала «Единая Святороссия» себе на съезде могильщика партии? Зря, сейчас можно похоронить с почестями, почётным караулом и церковным отпеванием. Потом поздно будет». И немедленно выпьет.

Самый талантливый на Бертином курсе, самый молодой график с членством зареченского Союза художников. Эльвира тогда ещё не была главным редактором «Вечёрки», и по долгу службы в качестве завотдела культуры много писала о большом таланте Фёдора Стока, тем более что и у дочери только и разговоров о нём было: «Федя тонкий мастер», «Федя самый смелый», «Федя гениальный». Так и поженились.

Ну и сразу после рождения Серёжи сел наш Фёдор на стакан, как это у гениев водится, и никак с него не слезет — ни через уговоры, ни через наркологию. Пил бы себе молча — и хрен бы с ним, так он ведь изволит едва ли не открыто диссидентствовать по пьяни, разговоры всякие разговаривать с кем ни попадя. Дважды уже генерал Семёнов намекал, что входит в моё положение, но у него тоже своё начальство есть, против которого пойти не сможет, если прикажут принять меры в отношении не в меру ретивого государственного художника третьего ранга Фёдора Стока. Это хорошо, что его супруга активная общественница, отрядный звеньевой «Юной державы», это уже в зачёт идёт, но терпение органов, увы, не бесконечно. «Не все грехи можно списать на молодость, ты же понимаешь меня, Пётр Вадимович?» Понимаю, как не понять. Эх, детки, детки...

Хорошо, Серёжка не в папу пошёл. Вон как звонко песни строевые распевает: «Вырасту солдатиком. Эх, вырасту солдатико-ом!» Чёрт, привязалась же, не отвяжешь...

Приехали.

— До половины третьего свободен, Николай. Потом домой поедем, а к вечеру — в Трибунал.

— План ясен, Пётр Вадимович, понял.

Хороший парень этот Николай: вырос солдатиком, таким и проживёт всю жизнь. Похожего бы на него Берте в мужья, а не гения этого нашего сопливого. Но кто ж знал.

Глава 3. Вредитель Пастернак

Прохожу в кабинет, за мной сразу втискивается Елфимов. Промакивает платком взмокшую лысину: умаялся на хозяйстве, да и жарко в департаменте, топят нынешней зимой как не в себя. Но весёлый, в настроении.

— Моё почтение, начальник-батюшка! Во вверенном мне подразделении за время вашего отсутствия серьёзных приключений не произошло!

— А несерьёзных? — что-то подозрительное наблюдаю в излишней весёлости своего заместителя, не к добру это.

— Из несерьёзных только это, — протягивает распечатку с сайта «Дойче велле». — Вечерняя публикация, размещена в 21.47 по общеевропейскому времени.

Сразу нехорошо заломило в затылке: редко Зареченск попадает в большие западные СМИ, каждый случай требует быстрого анализа и конкретных рекомендаций в центр принятия решений, а я на целый час с утра выпал из повестки. Но если бы действительно что-то серьёзное произошло, Евгений Глебович позвонил бы, не пустил дело на самотёк. Вероятно, совсем не критичный случай, но нужно самому вникнуть — ответ мне держать, больше некому.

— Рекомендацию к реагированию подготовили?

— Конечно, — Елфимов достаёт из папки ещё один документ, кладёт на стол.

— Кто готовил?

— Глоцкий.

— Хорошо, Евгений Глебович, дай мне полчаса в суть вникнуть. Занимайся текущей сводкой, я позже подключусь.

Так чем же мы там отличились в глазах «Немецкой волны»? Заголовок новости: «В Зареченске ветеран СВО сжёг книги иноагентов». И всё? Господи, докопались до мышей, до новости позавчерашнего дня. Или там как-то глубже копнули?

«Как сообщает наш источник, 42-летний ветеран российско-украинского вооружённого конфликта Владимир Алфёров обнаружил дома книги Бориса Акунина, Дмитрия Быкова, Людмилы Улицкой, после чего вынес их во двор и устроил публичное сожжение «иноагентской литературы». Приглашённые на патриотическое мероприятие товарищи Алфёрова, такие же ветераны недавней войны, демонстративно пожарили шашлык из свинины на мангале, где происходило книжное аутодафе с гастрономическим привкусом. Событие сопровождалось антисемитскими высказываниями в адрес писателей новой эмиграции.

Осуждённая к пожизненной изоляции литература хранилась на антресолях, куда была убрана бывшей супругой Алфёрова и обнаружилась его новой сожительницей в ходе генеральной уборки квартиры».

Источник у них, ага. Стырил этот источник открытую информацию с сайта «Вечернего Зареченска». Положим, «Вечёрка» ничего про бытовый антисемитизм своим читателям не сообщала, хотя Эльвира рассказывала, что евреям от этого самого Алфёрова сотоварищи был предъявлен весь комплект: от крови христианских младенцев до Троцкого и угнетённого народа Палестины. Ну так русский человек в стадии алкогольного излишества всенепременно евреев помянет отнюдь не добрым и ласковым словом. А там такого излишества было, понятно, с горкой. Тоже мне новость.

Ладно, теперь проект реакции на публикацию. Правильно Евгений его Глоцкому поручил — тот молодой да ранний, три года как после университета, а уже государственный сотрудник второго ранга, старший специалист. Посмотрим-посмотрим.

Обязательная вводная «... информация подана в негативном аспекте, противопоставляющем наши духовные ценности...», это пропустим, теперь к сути. «Публикация «Дойче Велле» не представляет угрозы общественной безопасности, поскольку является рутинным элементом гибридной информационной войны, не выходящим за рамки общего шумового фона. Значимой угрозы духовным ценностям Святороссии не несёт. Рекомендуется оставить публикацию «Немецкой волны» без ответной реакции, дабы не втянуться в воронку эффекта Стрейзанд».

Недоработочка. Не умеют без должного контроля, не справляются. Нажимаю кнопку внутренней связи:

— Зайди ко мне, Евгений Глебович. Вместе с Глоцким.

И минуты не прошло, явились. Глоцкий сияет, как новый мобильник, ждёт начальственного поощрения, а Елфимов понимает ситуацию, глаза отводит от неловкости за подчинённого сотрудника.

— Напортачили мы, Пётр Вадимович? — чем хороший чиновник отличается от дурного бюрократа, так это тем, что всегда играет на опережение.

— Почти, Евгений Глебович, — тон автоматически выбираю строгий, но без акцентир