ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

АЛЕКСЕЙ КОЛЬЧУГÓВ (МИФРИЛ) — герой

ИВАН ПЕТРОВИЧ МЕДВЕДЬ — хозяин города

ИЛЬЗА — жена героя

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ КОЛЬЧУГÓВ — отец героя

КЛАВДИЙ СЕРГЕЕВИЧ ГОНЗАГО — мэр

ГЕННАДИЙ (ГЕНРИХ) — сын мэра

ГАМЛЕТ АМБАРЦУМЯН — друг героя

ГЕРДА ФИЛИППОВА — подруга Ильзы

ЕВГЕНИЙ БЁРДИН (ДЖЕК) — журналист

РОЗЕНЦВАЙГ, ГИЛЬДЕНШТЕРН — студенты

ИННОКЕНТИЙ — юноша

БАРМЕН

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

В кабинете мэра ГОНЗАГО и ГЕННАДИЙ сидят в креслах у большой радиолы на ножках, слушают сводку с фронта: «Вчера под Виттенбергом чёрные силы зла вышли на решительную битву с защитниками нашего богоспасаемого Отечества. Мужественно сражавшийся третий армейский корпус отступил под превосходящими силами противника, кольцо окружения вокруг Ставки Верховного Главнокомандующего сомкнулось на западной окраине города. Президент с прискорбием отдал приказ выслать парламентариев для обсуждения условий капитуляции. И в этот печальный для нашей державы момент в лучах восходящего солнца вдруг с оглушительным грохотом рухнула центральная башня фаланги Повелителя зла. Из-под руин и обломков самовластья к дрогнувшим рядам захватчиков вышел командир спецназа особого назначения Алексей Кольчугов. Наш доблестный рыцарь Мифрил держал в высоко поднятой руке чёрный коготь поверженного врага. И склонила голову пред героем басурманская рать, и пали ниц фашисты и изверги рода человеческого, и признали своё поражение, и запросили великодушной милости у победителей. Так закончилась эта великая последняя битва. Слава защитникам Отечества! Слава Верховному Главнокомандующему! Слава Мифрилу!

Сейчас президент обсуждает с советниками дату проведения в столице Парада Победы. Ожидается, что в нём примут участие отборные подразделения 47-й десантно-штурмовой бригады, 13-й механизированно-кавалерийской дивизии, четвёртого заградительного полка НГВД...» Мэр выключает трансляцию.

ГЕННАДИЙ. Всё?

ГОНЗАГО. Всё. И более того.

ГЕННАДИЙ. Чего?

ГОНЗАГО. Того, Гена, того.

ГЕННАДИЙ. Ладно. Но ведь победа?

ГОНЗАГО. Конечно.

ГЕННАДИЙ. Шампанского?

ГОНЗАГО. Нет, сынок, ещё не время.

ГЕННАДИЙ. Тогда водки?

ГОНЗАГО. Водки можно. Мне.

ГЕННАДИЙ. А мне?

ГОНЗАГО. А тебе зачем?

ГЕННАДИЙ. За победу.

ГОНЗАГО. Ну, разве что.

ГЕННАДИЙ идёт к холодильнику, достаёт бутылку водки, тарелку с нарезанными бутербродами. Берёт из буфета две рюмки, ставит на стол. Молча чокаются, выпивают, закусывают.

ГОНЗАГО. Вот ты говоришь, победа...

ГЕННАДИЙ. Радио говорит, все говорят.

ГОНЗАГО. Пусть говорят. Да, победа, да, счастье, но... Кто победил?

ГЕННАДИЙ. Мы победили.

ГОНЗАГО. Кого ты победил здесь, в нашем милом, спокойном городке? Или ты ко мне сюда сейчас сразу из окопа? Нет, ты ко мне сюда сейчас сразу из бара, где всю войну и просидел.

ГЕННАДИЙ. Так если у меня плоскостопие.

ГОНЗАГО. Я помню, я сам указание давал департаменту здоровья, чтобы тебе справку выписали. С таким плоскостопием, как у тебя, можно в балетную школу записываться.

ГЕННАДИЙ. Не пойду. Справка важнее.

ГОНЗАГО. Да я не заставляю, я спрашиваю: «Кто победил?» Тебя вычёркиваем.

ГЕННАДИЙ. Народ?

ГОНЗАГО. Не без того, конечно. Только это тот народ, который от мобилизации откупиться или спрятаться не сумел. А сумел бы — и не было бы никакого народа, одни только люди бы остались.

ГЕННАДИЙ. Тогда президент.

ГОНЗАГО. Гм... Ладно, наливай.

ГЕННАДИЙ. За Верховного Главнокомандующего стоя.

ГЕННАДИЙ встаёт, за ним грузно выпрямляется ГОНЗАГО. Чокаются поднятыми вверх рюмками, садятся.

Угодил наконец тебе.

ГОНЗАГО. Ну как угодил? Угодил, конечно. Только ты это моему директору бюджетного департамента не говори, он тебе ухо откусит.

ГЕННАДИЙ. Почему ухо?

ГОНЗАГО. Потому что ухо — бессмысленный элемент организма, его не жалко. Примерно как библиотеки, содержать которые город больше не в состоянии. Завтра подпишу постановление об их закрытии.

ГЕННАДИЙ. И правильно. Я в библиотеках не был никогда, не нужны они народу.

ГОНЗАГО. А ухо тебе нужно?

ГЕННАДИЙ. Нужно.

ГОНЗАГО. Зачем?

ГЕННАДИЙ. Пусть будет.

ГОНЗАГО. Ты позор фамилии Гонзаго... Ладно. Так кто победил в итоге?

ГЕННАДИЙ. Президент же.

ГОНЗАГО. О, господи... Хорошо, а ещё кто?

ГЕННАДИЙ. Кто?

ГОНЗАГО. Я у тебя спрашиваю.

ГЕННАДИЙ. Я не знаю.

ГОНЗАГО. Сводку сегодняшнюю вспомни.

ГЕННАДИЙ. Третий армейский отступил... Окружение... Президент собрался капитулировать... Башня фаланги... Мифрил, что ли? Лёха Кольчугов?

ГОНЗАГО. Трудный ты у меня, долгий.

ГЕННАДИЙ. Рост 187, утром замерял.

ГОНЗАГО. Лёшка-то пониже тебя будет, я правильно помню?

ГЕННАДИЙ. Пониже. Я на физре всегда правофланговым стоял, а Кольчуга шестым от меня.

ГОНЗАГО. Теперь он герой.

ГЕННАДИЙ. Герой... Да я его в шестом классе в унитаз...

ГОНЗАГО: Один?

ГЕННАДИЙ. Зачем один? С Фибой, Клёпой и Мансуром.

ГОНЗАГО. То-то и оно. Потому Мансур грузчик в мебельном, Клёпа эмигрировал к тёплому морю, Фиба сторчался, у тебя плоскостопие. А у Лёши Кольчугова в кармане Коготь Повелителя Зла и пожизненная льгота на проезд в городском транспорте.

ГЕННАДИЙ. Я тогда водки ещё выпью.

ГОНЗАГО. Не выпьешь. Убирай всё со стола.

ГЕННАДИЙ прячет алкогольно-закусочный натюрморт. ГОНЗАГО нажимает кнопку связи с приёмной.

Лена, Евгений Бёрдин пришёл?

Секретарша отвечает: «Пришёл, чай пьёт».

ГОНЗАГО. Приглашай.

Входит БЁРДИН.

БЁРДИН. Здравствуйте. Вызывали, Клавдий Сергеевич?

ГОНЗАГО. Приглашал. Проходи, Евгений, садись.

ГЕННАДИЙ. Здорóво, Джек. Вторую неделю в баре тебя не видно. Случилось чего?

БЁРДИН. Привет, Генрих. Работы навалилось — не продохнуть.

БЁРДИН подходит к мэру и его сыну, здоровается за руку, садится.

События скачут, как блохи, не успеваешь давать им политическую оценку. А читатель ждать не будет, он сразу в «Патриотический вестник» побежит. Но там, вы же в курсе, какой уровень журналистики. Нет, приходится держать планку, ежедневно разъяснять публике суть происходящего. Тем более, сейчас.

ГЕННАДИЙ. Каков Кольчуга-то наш, а, Джек?

БЁРДИН. С великим человеком росли мы вместе, Генрих. Я думаю, Клавдий Сергеевич, что муниципалитет в ближайшие дни примет решение о присвоении легендарному Мифрилу звания почётного гражданина нашего города, так? Кто если не Алексей Леонтьевич Кольчугов более достоин этого гордого звания? Если нужно, «Слово Отчизны» завтра же выступит с соответствующей инициативой, у нас уже и обращения от граждан заготовлены: от механического цеха завода измерительной аппаратуры, от преподавателей и студентов Академии благополучия и порядка и даже от одной женщины-космонавта.

ГОНЗАГО. Это само собой, но вот что я ещё подумал, Евгений. Вы же с Алексеем на одном курсе в Академии учились, кому как не тебе взяться за книгу о Мифриле, о нашем прославленном земляке? Как думаешь?

БЁРДИН. Не знаю. А что скажет Медведь?

ГОНЗАГО. Это идея Ивана Петровича. Вот он подтвердит. (Кивает на Геннадия.)

ГЕННАДИЙ. Подтверждаю, он с этим меня сюда и прислал.

БЁРДИН. Почту за честь, Клавдий Сергеевич. Но это большая и ответственная работа, которую трудно совместить со службой в газете. И потом, необходимы встречи с героем, многочасовые интервью, работа с его личным архивом. Какую-то фактуру я, разумеется, наберу у отца Леонтия с Ильзой, но ведь придётся неоднократно ездить к герою в действующую армию или в столицу, куда, вероятно, теперь переберётся жить Алексей. Затраты, знаете ли, ожидаются сверх моего скромного семейного бюджета.

ГОНЗАГО. Получишь оплачиваемый творческий отпуск на год, на следующей неделе выиграешь муниципальный тендер на творческое осмысление подвига нашего легендарного соотечественника. Бедствовать не будешь, мягко говоря. С Иваном Петровичем финансовый вопрос согласован. Требуется тонко и аккуратно подсветить тех, благодаря кому Алексей вознёсся до горних вершин, — истинных друзей молодости, наставников на начальном этапе его жизненного пути. Написать повесть о настоящем человеке и кто ему в этом становлении помог. Мы абы кому поручать такое деликатное дело не стали бы, сам понимаешь. И наконец, главное: на днях Кольчугов увольняется с ратной службы и возвращается в родной город, где намерен жить мирной семейной жизнью. Поставит, так сказать, свой бронепоезд на запасный путь. Так что, будешь материал собирать здесь, на малой родине героя.

ГЕННАДИЙ. Ого. Зачем бы это Кольчуге, интересно?

ГОНЗАГО. Не нашего ума дела, не доросли ещё до прозрения помыслов великих мира сего.

БЁРДИН. Совсем другой поворот. А информация ваша верная, Клавдий Сергеевич?

ГОНЗАГО. Вернее не бывает... А сейчас выметайтесь отсюда хоть в церковь, хоть в бар, хоть в библиотеку. Мне нужно работать над планом торжественных мероприятий к достойной встрече дружка вашего, Мифрила. Пошли-пошли.

ГЕННАДИЙ и БЁРДИН прощаются, выходят из кабинета.

Возвращение героя, финал эпоса на мою голову. Жили ведь себе как люди.

Мэр включает настольную лампу, работает с документами.

СЦЕНА ВТОРАЯ

КОЛЬЧУГОВ с ИЛЬЗОЙ пьют утренний кофе в своём доме.

ИЛЬЗА. ...Так она Каева и бросила, он теперь в тепличном комплексе заместитель главного инженера, полгода уже как не пьёт совсем. В драматическую студию записался, чтобы на героя-любовника выучиться, но ему пока только штангу ворот доверяют играть в детском утреннике «Вратарь Вселенной». Герда прежнюю фамилию вернула, Филиппова, а спектакль так и не пошла смотреть. «Видеть, — говорит, — его не могу: хоть штангой, хоть циркулем, хоть принцем заморским». А я сходила — нормальный там Каев, обстоятельный, красиво стоит, покряхтывает, когда в него мяч попадает. В общем, роли соответствует. Говорю ей: «Ты сходи, глянь на него, совсем другим человеком стал». Нет, не хочет.

КОЛЬЧУГОВ. А ты, значит, заставляешь подругу гнаться за ним три дня, чтобы сказать, как он ей безразличен?

ИЛЬЗА. Ну, типа того.

КОЛЬЧУГОВ. Зря. Значит, так надо. Всё в природе устроено по этому принципу: тебе кажется, что мир рухнул, настали последние времена, но вдруг оказывается, что последние времена обернулись первыми, что вокруг новые друзья, сам ты стал другим — сильнее, умнее, нежнее — значит, всё было не зря, значит, так надо.

ИЛЬЗА. То есть, всем нам нужна была эта последняя битва? Значит, так нужно было?

КОЛЬЧУГОВ. Нет.

ИЛЬЗА. Ну и вот.

КОЛЬЧУГОВ. Я врал, я врун... Пошли, ещё поваляемся?

ИЛЬЗА. Сейчас Леонтий Богданович придёт, а за ним полгорода прискачет. Мифрила в мешке не утаишь. Ты молодец, что ночью тихой дорогой в город пробрался, хоть эти пять часов наедине побыть с тобой успели. А сейчас начнётся: вчера журналисты телефон весь вечер обрывали, пока я его не выключила, Женька Бёрдин книгу о тебе собрался писать. Помнишь его?

КОЛЬЧУГОВ. Джека-то? Конечно, помню. Тремя мушкетёрами нас в школе звали — меня, Джека и Гамлета. А против нас были кардинальцы, помнишь?

ИЛЬЗА. Во главе с Геночкой Гонзаго.

КОЛЬЧГОВ. Да, с Генрихом. Эх, были времена... Слушай, никого не хочу видеть. Давай никому не открывать — нету нас дома, за грибами уехали или на ярмарку в Кимры.

ИЛЬЗА. Мечтатель ты мой... (Звенит дверной звонок.) Будут сейчас тебе и грибы, и ярмарка.

ИЛЬЗА открывает дверь. В дом входят ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ в облачении священнослужителя и одетый с чрезмерной элегантностью МЕДВЕДЬ.

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ (обнимает Мифрила со слезами счастья на глазах). Сынок! Радость-то какая! Услышал Господь наши молитвы, допустил победу Добра над вечным Злом. А мне вернул тебя целым и невредимым. Вот матушка-то посмотрела бы сейчас на сыночка, порадовалась! Но она, я знаю, ныне с ангельской высоты своей на тебя любуется... Здравствуй, Ильза, здравствуй, деточка! Дождались мы с тобой Алёшеньку нашего. Спасибо, что позвонила прямо с утра, сообщила благую весть. Храни тебя Бог!

КОЛЬЧУГОВ. Ну что ты, батя? Здравствуй. Не постарел совсем, держишься молодцом. Ну, будет, будет.

ИЛЬЗА. Да садитесь вы все за стол. Самовар горячий, кофе будем пить или чай, кому что нравится. Вот печенье, варенье жимолостевое. И вас прошу, Иван Петрович, к скромному завтраку, вот сюда присаживайтесь. Вам чай или кофе?

МЕДВЕДЬ. Ну что вы, хозяйка, право слово. Фужеры несите, не стесняйтесь. (Достаёт из портфеля дорогое шампанское.) Или не праздник у нас сегодня?

КОЛЬЧУГОВ. С утра пораньше? Впрочем, я давно отвык от этих гражданских предрассудков... Мы, кажется, не знакомы?

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ. Алёшенька, это Иван Петрович, он...

МЕДВЕДЬ. Рекомендуюсь, Иван Петрович Медведь, предприниматель. Большой поклонник ваших военных талантов и беспримерного мужества. А моего мужества хватило лишь на то, чтобы без приглашения лично одним из первых засвидетельствовать своё глубочайшее почтение герою нашего времени. Вот, напросился к отцу Леонтию сегодня в наперсники. Но если вы желаете чисто в семейном кругу, только мигните — ей богу, не обижусь, испарюсь, как утренняя роса, дождусь официального чествования на общегородском мероприятии, которое назначено сегодня на три часа пополудни. Афиши уже по всему городу расклеены.

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ. Помилуйте, Иван Петрович, как можно? Мы только рады оказать семейное гостеприимство. Лёшенька, сынок, открывай шампанское.

КОЛЬЧУГОВ (открывает шампанское). Судя по голосам за окном, одной бутылкой тут не отделаться. Сейчас здесь будет полон дом гостей.

МЕДВЕДЬ. Во-первых, кто же ходит в гости с одной бутылкой? А во-вторых, там моя охрана, никто не побеспокоит без нашего разрешения.

КОЛЬЧУГОВ. Охрана? Часовые по периметру? Допуск по паролю? Неожиданно для мирного города.

МЕДВЕДЬ. Исключительная мера поощрения — иначе шум, бедлам, восторг и громогласность. Не нужно нам пока этого, верно?

ИЛЬЗА. Лучше бы вообще без всего этого.

МЕДВЕДЬ. Нельзя. Народ должен радостно встретить своего героя, он это заслужил.

КОЛЬЧУГОВ. Народ или герой?

МЕДВЕДЬ. Всяк своей мерой. А вдруг кто меры не знает — тогда жди революции и катаклизма, известное дело. Нужны они нам? Не нужны. Потому встреча героя пройдёт с бурной экзальтацией, но в рамках гражданской умеренности с пятнадцати до семнадцати ноль-ноль. Затем банкет, общегородские гуляния, салют. Останетесь довольны, обещаю.

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ. Литургию бы, Иван Петрович. Есть запрос от прихожан.

МЕДВЕДЬ. Согласен. Начнём с литургии, потом митинг, банкет, фейерверк. В такой последовательности. Нет возражений, Алексей Леонтьевич?

КОЛЬЧУГОВ. Как скажете. Я отвык от гражданских панихид и праздников. Но позвольте поинтересоваться: вы в каком качестве сегодня у меня в гостях? Мне всегда казалось, что подобные вопросы находятся в исключительном ведении мэра.

Гости вместе с ИЛЬЗОЙ снисходительно-вежливо улыбаются.

ИЛЬЗА. Ну что ты, милый?

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ. Промыслом божьим здесь сегодня Иван Петрович, уж поверь, сынок.

МЕДВЕДЬ. Верный вопрос ваш, уважаемый Мифрил, справедливый. Только в нашем городе, извольте видеть, нет привычной вам армейской субординации. Иной раз без неё как-то надёжнее. Выборы у нас тут проводятся всякие, депутатские запросы, опять же, слушания разные, а порой и провокации инакомыслия случаются — в свободной, чай, стране живём. Но кто-то и за порядком должен следить, чтобы свободы через край не выплеснулись. Без этого у нас, знаете, никак. Без этого у нас вольнодумство и отказы снегоуборочной техники. Привыкайте.

КОЛЬЧУГОВ. Дисциплина, стало быть, и устав внутренней службы. Понимаю.

МЕДВЕДЬ. Вот и славно... Что ж, если мы друг друга поняли, то больше не смею мешать. Сам я на торжественных мероприятиях присутствовать не сумею, вспомнил сейчас: срочные дела в столице, самолёт уже на парах. Если в чём-то останетесь в претензии, обращайтесь напрямую к мэру Гонзаго, я с ним на связи.

КОЛЬЧУГОВ. Постойте. Я правильно понял, что Клавдий Сергеевич у вас на посылках?

МЕДВЕДЬ. Весь мир таков, что стесняться нечего, мой юный друг. Вернусь — приходите ко мне, не чинясь. Вместе решим, как приспособить ваши талант и славу на пользу городскому хозяйству. Хорошего вам дня.

КОЛЬЧУГОВ. Постойте. Вы мне отчего-то противны, надеюсь, мы больше не увидимся.

МЕДВЕДЬ. Бывает. А кто не в рабстве собственных страстей? До встречи.

МЕДВЕДЬ уходит.

ИЛЬЗА. Вот так у нас сейчас тут.

КОЛЬЧУГОВ. Ничего не меняется, никогда и ничего. Вы засыпаете на долгое время, а когда просыпаетесь, оказывается, что всё на свете осталось по-прежнему. Сколько бы вы ни проспали, ничего не меняется.

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ. Ты не помнишь, Алёша, но когда мы ещё жили в Ростове Великом, служение у меня не задалось. Совсем там отлучённый от Бога был народ, не мог я там. Даже ребятишки во дворе злые были, нехорошие. А сюда перебрались — и здесь не лучше. Но знаешь, слово Божие каждый день по капельке, по росинке малой смягчает нравы людские. Они меняются, сынок, они запоминают, они каждый раз возвращаются чуть лучше, чем были вчера. Ты верь, Алёша, верь — и всё придёт. Только верь.

КОЛЬЧУГОВ. Я мал был в Ростове, но помню как во дворе меня все поповичем дразнили... Говоришь, верить в них нужно, отец? И в таких, как этот Медведь? Ты сам-то ему веришь?

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ. Да, приходится. Без веры нельзя.

ИЛЬЗА. Ты привыкнешь. Всё не так плохо, как кажется. И мир на улице, Лёшка, мир! Это главное сейчас для всех. Лишь бы не было войны... Уже ухóдите, Леонтий Богданович?

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ. Литургия не ждёт, дочь моя. Сама слышала, Иван Петрович утвердил. Сходить на радио объявление дать, затем успеть подготовиться, чтобы провести по высшему чину... Ты-то в храм придёшь, сынок?

КОЛЬЧУГОВ. Нет никакого Бога, отец, я не видел его на войне. Нет, не приду.

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ. Господь тебе судья.

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ уходит.

КОЛЬЧУГОВ. Странное ощущение избыточной реальности. Знаешь, когда из реки выныриваешь, вода с глаз схлынет — и всё вдруг кругом яркое с перебором: небо, солнце, вода, лес на берегу. Вот и я сейчас вынырнул в другую жизнь... Ничего, проморгаюсь, пройдёт. Буду жить как все, как вы с батей. Наверное.

ИЛЬЗА. Нет, не будешь. Ты не умеешь без подвигов.

КОЛЬЧУГОВ. Научусь.

ИЛЬЗА. Тогда это будешь уже не ты... Пойдём парадный костюм тебе подбирать в гардеробе на праздник.

КОЛЬЧУГОВ. Мне в форме привычнее.

ИЛЬЗА. Придётся отвыкать. Шагом марш.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

В баре шумно, накурено. За большим столом продолжается банкет в честь возвращения героя. КОЛЬЧУГОВ сидит на почётном месте, рядом ИЛЬЗА, ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ, ГОНЗАГО, ГЕННАДИЙ. У барной стойки расположились ГЕРДА и БЁРДИН. БАРМЕН протирает стаканы. С улицы доносится гул городского праздника.

ГОНЗАГО. Да, седьмое место в рейтинге городов по итогам прошлого года. Были отмечены Малой президентской поощрительной медалью.

КОЛЬЧУГОВ. Надо же.

ГОНЗАГО. Нет, дорогой Мифрил, не моя это заслуга, но всех наших чудесных горожан. Терпели и огрехи в работе городского транспорта, и очереди в поликлиниках, и точечное благоустройство, но выдержали, заслужили.

КОЛЬЧУГОВ. В других городах меньше терпели?

ГЕННАДИЙ. Там ещё хуже.

КОЛЬЧУГОВ. Хуже, чем здесь, Генрих?

ГЕННАДИЙ. У нас не хуже — у нас менее лучше, а у них хуже. Важный нюанс, Лёха. Ничего, научишься.

ГОНЗАГО. Библиотеки закрыли, студенты после учёбы в третью смену на танковом заводе выходили, школьники в госпиталях стихи раненым читали. Всё, как говорится, для фронта, всё для победы. Выдержали, победили, теперь на нашей улице праздник.

ИЛЬЗА. На нашей улице каждый день кто-нибудь похоронку получал.

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ. Помяни, Господи, души усопших раб твоих и прости им вся согрешения вольная и невольная, и даруй им царство небесное.

ГЕННАДИЙ. Аминь.

ИЛЬЗА. Аминь.

ГОНЗАГО. Вот такие дела, Алексей. Ты, конечно, герой и победитель, но и мы тут ковали, так сказать, и способствовали.

КОЛЬЧУГОВ. У меня тост. (Встаёт с бокалом.) За тружеников тыла! За мир во всём мире! За вас!

Все выпивают стоя, ГЕРДА и БЁРДИН поддерживают тост, поднимают бокалы у стойки бара.

ГЕРДА. Трогательное единение героя и рабов.

БЁРДИН. Рабов?

ГЕРДА. Рабов Господа нашего. А ты что подумал?

БЁРДИН. Я не люблю думать.

ГЕРДА. Я знаю. Ты когда-то был хорошим парнем, Джек, пока не разлюбил думать.

БЁРДИН. Думать нынче вредно для общественного здоровья. Да и для личного.

ГЕРДА. Я знаю. Так зло побеждает добро: вначале думать становится страшно одному, потом троим, затем думать перестают все. И приходит Повелитель зла.

БЁРДИН. Но кто-то его побеждает.

ГЕРДА. Кто-то, но не ты, Джек. Победили одного, появится другой: у дракона много голов. Зло не может не возвратиться, если все вокруг считают его благом. И ты, и они, и он. (Палец Герды упирается в Бармена.)

БАРМЕН. Я просто здесь работаю, я ни при чём... Желаете повторить? (Наполняет бокалы Герды и Бёрдина, они молча чокаются и выпивают.)

БЁРДИН. Значит, мы должны сделать добро из зла, потому что его больше ни из чего сделать.

ГЕРДА. Слова, слова, красивые слова. Красивые пустые слова.

К ГЕРДЕ и БЁРДИНУ присоединяется КОЛЬЧУГОВ.

КОЛЬЧУГОВ. Я за этот день так устал, как будто затрофеил пять чёрных когтей... Что пьёшь, Джек? (Бармену.) Мне того же.

БАРМЕН. Счастлив налить. За счёт заведения.

БЁРДИН (Бармену). Не старайся сверх меры. За всё уплачено Медведем.

КОЛЬЧУГОВ. Тебя он тоже купил, Джек?

ГЕРДА. Как и всех в этом городе. Тебя вся та же участь злая ждёт, Лёшка, даже не сомневайся.

БЁРДИН. Нет, он у нас герой, он не сдастся.

КОЛЬЧУГОВ. Посмотрим.

БЁРДИН. Он не так уж и плох, этот Медведь, он знает что делает. Методы спорные, но на улицах тишина и спокойствие. Последнего бандита и грабителя здесь видели в позапрошлом году.

КОЛЬЧУГОВ. А последнего свободного человека?

БЁРДИН. Не помню.

КОЛЬЧУГОВ. Тебе не противно так жить, Джек? Ты же когда-то был хорошим парнем.

БЁРДИН. Я привык... Когда приступим к книге, Лёша?

КОЛЬЧУГОВ. Я не знаю, зачем мне эта книга. И зачем она мэру, или Медведю, или тебе.

БЁРДИН. Мне для гонорара, Гонзаго для Медведя, Медведю... А чёрт его знает, зачем эта книга Медведю.

ГЕРДА. Для людей. Джек. Ты напишешь книгу для людей, чтобы им не было так страшно. Когда есть живой герой, тогда уходит страх. Он не для Медведя напишет эту книгу, Лёша, он сумеет. И ты согласишься, потому что это правильно, потому что кто-то поверит, что можно жить без страха, даже если её напишет испуганный человек.

БЁРДИН. Я не испуганный, я практичный.

КОЛЬЧУГОВ. Хорошо, я подумаю.

К КОЛЬЧУГОВУ, ГЕРДЕ и БЁРДИНУ подходит ИЛЬЗА с телефоном в руках.

ИЛЬЗА. Это Амбарцумян, его не пускают в бар.

КОЛЬЧУГОВ. Гамлет? Гамлет Амбарцумян? Как я мог про него забыть! (В телефон.) Гамлет, ты здесь, ура! Жди, я сейчас. (Возвращает телефон Ильзе.) Кто смеет не пускать сюда моего друга Гамлета?

ИЛЬЗА. Решай вопрос с Гонзаго.

КОЛЬЧУГОВ. Зачем Гонзаго? Я сейчас выйду и устрою им маленькую кровавую битву при Гавгамелах!

ИЛЬЗА. Не навоевался ещё? Просто скажи мэру, чтобы тот дал команду медведевской охране. Привыкай открывать дверь ключом, а не вышибать её с ноги.

КОЛЬЧУГОВ. Пошли.

КОЛЬЧУГОВ, ИЛЬЗА, ГЕРДА и БЁРДИН возвращаются за стол.

Слышь-ко, Клавдий Сергевич, если ты сейчас не откроешь двери бара перед Амбарцумяном, клянусь, я сожгу бар! А потом мэрию.

ГОНЗАГО (достаёт телефон). Нервные все такие... Седьмой, там у дверей буянит некто Гамлет Амбарцумян, пропусти его... И этих тоже... Нет, остальных не нужно, пусть радуются заочно, ждут салюта... (Прячет телефон в карман.) Всё. Счастлив? Герою же всё дозволено, даже кричать на человека, который его вот такусеньким на коленке качал. Качал я его, отец Леонтий, или не качал?

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ. Качал, очень даже качал.

ГОНЗАГО (утирает злую слезу). Рóстишь, стараешься для них, а какая потом благодарность? Нет никакой благодарности.

КОЛЬЧУГОВ. Простите, Клавдий Сергеевич. Вспылил, был неправ.

ГЕННАДИЙ. Да, Лёха, что-то ты не того.

ГОНЗАГО. Ладно, что ж теперь. Праздник же сегодня.

В бар входят ГАМЛЕТ, РОЗЕНЦВАЙГ, ГИЛЬДЕНШТЕРН и ИННОКЕНТИЙ. КОЛЬЧУГОВ подходит к ним.

КОЛЬЧУГОВ (обнимает Гамлета). Гамлет! Ты почему только сейчас? Как же я рад тебе!

ГАМЛЕТ. Так охрана же, цепные псы режима. Не при вас будет сказано, Клавдий Сергеевич.

КОЛЬЧУГОВ. А это кто?

ГАМЛЕТ. А это лучшие представители городской молодёжи, очень хотели с тобой познакомиться. Отличные ребята, не пожалеешь...

КОЛЬЧУГОВ. Что ж, очень рад новому знакомству.

РОЗЕНЦВАЙГ. Розенцвайг Ефим, студент Академии благополучия и порядка.

ГИЛЬДЕНШТЕРН. Александр, Саша, фамилия Гильденштерн. Учимся с Ефимом вместе на втором курсе.

КОЛЬЧУГОВ. А факультет какой?

ГИЛЬДЕНШТЕРН. Философии отечественной стабильности. ОтСтой, как у нас говорят.

КОЛЬЧУГОВ. Помню. А я учился на суверенной безопасности.

РОЗЕНЦВАЙГ. СувБез, мы знаем.

КОЛЬЧУГОВ (Иннокентию). А ты чего молчишь?

ИННОКЕНТИЙ. Я не молчу. (Молчит.)

РОЗЕНЦВАЙГ. Это Кеша, Иннокентий. Он ещё не студент, школьник, но очень хотел встретиться с героем. Мы сейчас на площади познакомились.

ИННОКЕНТИЙ (вынимает из-за пазухи постер с Мифрилом). Я только автограф. Мне, Кеше. Вот фломастер. Пожалуйста.

КОЛЬЧУГОВ (расписывается на постере, возвращает его Иннокентию). Гамлет, дружище! Ну, пойдём, пойдём!

ГАМЛЕТ. Момент. (Обращается с Розенцвайгу, Гильденштерну и Иннокентию.) Что, молодёжь, потрогали живого Мифрила? Так, теперь не путайтесь под ногами, ступайте вон туда. (Бармену.) Студентам пива, пацану газировки! И радио им включи там, что ли.

КОЛЬЧУГОВ и ГАМЛЕТ садятся за общий стол. РОЗЕНЦВАЙГ, ГИЛЬДЕНШТЕРН и ИННОКЕНТИЙ уходят к барной стойке.

ГЕННАДИЙ. Вернулся, герой.

КОЛЬЧУГОВ (Гамлету). Мы тут из-за тебя слегка с Клавдием Сергеевичем повздорили, он сейчас сердит на меня.

ГЕННАДИЙ. Еле удержался, чтобы не вызвать тебя на дуэль.

КОЛЬЧУГОВ. Так вызови меня, Генрих.

ГЕННАДИЙ. Поверь, мне жизнь моя дешевле, чем булавка.

ГОНЗАГО. Гена, перестань, сынок.

ИЛЬЗА (Кольчугову). Хватит, прекрати! Лёша, не порть людям праздник.

ГАМЛЕТ (Кольчугову). Брось, они не виноваты. Жизнь такая.

КОЛЬЧУГОВ. Дуэль — это так просто, дружок. (Слегка бьёт Геннадия ладонью по щеке.) Это как цитировать Шекспира. Вызови меня, Гена, прошу тебя.

ГАМЛЕТ. Если обращаться с каждым по заслугам, кто же избавится от пощёчины?

ГЕННАДИЙ. Всякой дуэли своё время. А сейчас прошу простить, это я от горячности, а не со зла. Скажи ему, Гамлет.

ГАМЛЕТ. Оставь его, Лёша. Он подручный Медведя, не усложняй себе жизнь.

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ. Предлагаю примирительный тост: за здоровье Ивана Петровича!

ГОНЗАГО. Да, это правильно, это по-христиански. Если желаешь, Алексей, я сам тебе свою вторую щёку подставлю. Потому что мир лучше войны. Согласен?

КОЛЬЧУГОВ. Трудно спорить.

ГЕРДА. Борьба за мир окончилась ничьёй. (Выпивает.) Пойдём, Лёшка, потанцуем. Бармен, поставь что нибудь!

БАРМЕН заводит на радиоле пластинку с песней «Когда муж пошёл за пивóм». КОЛЬЧУГОВ с ГЕРДОЙ танцуют.

ГЕННАДИЙ. Ильза, скажи ты ему.

ИЛЬЗА. Скажу, только не скули.

ЛЕОНТИЙ БОГДАНОВИЧ. Библиотеки скоро откроете теперь, Клавдий Сергеевич?

ГОНЗАГО. Не думаю. Федеральный центр прислал директиву выделить из муниципальной казны средства на послевоенное восстановление народного хозяйства. Бюджетный департамент плачет. Так, счетовод?

ГАМЛЕТ. Всем департаментом плачем, подтверждаю.

ГОНЗАГО. Такое оно у нас, мирное время: не успеешь с последствиями войны справиться, как к новой готовиться пора. А всё вам мэр плохой.

ГАМЛЕТ. Вы не плохой, вы ограниченный. В ресурсах, я хотел сказать.

ГОНЗАГО. Премии лишу.

ГАМЛЕТ. Нельзя лишить того, чего нет в природе уже три года.

ГОНЗАГО. Что верно, то верно. Наливай, счетовод.

За столом выпивают, КОЛЬЧУГОВ с ГЕРДОЙ танцуют, радиоприёмник Бармена вещает юношам: «Британские учёные выяснили, что в Гренландии ледники тают быстрее, чем в Антарктиде».

РОЗЕНЦВАЙГ. Я не верю в Англию.

ГИЛЬДЕНШЕРН. Что же это по-твоему, шутка картографов?

ИННОКЕНТИЙ. Кто такие картографы?

Танец закончился. ГЕРДА отправляется за стол, КОЛЬЧУГОВ садится на стул у стойки бара.

КОЛЬЧУГОВ (Бармену). Пива.

ГИЛЬДЕНШТЕРН. А вы теперь гражданский будете?

КОЛЬЧУГОВ. Уже.

РОЗЕНЦВАЙГ. Что ж, наступил мир, значит нужно начинать битву с дураками здесь у нас, а не под Виттенбергом.

КОЛЬЧУГОВ. Я не против. Много дураков-то в городе накопилось за моё отсутствие?

ГИЛЬДЕНШТЕРН. Не так чтобы все, но во власти все до единого.

РОЗЕНЦВАЙГ. А героев совсем не осталось. Вот, слава богу, вас дождались.

КОЛЬЧУГОВ. Что ж, я готов.

ИННОКЕНТИЙ. Мифрил, возьмите меня в оруженосцы. Пожалуйста.

КОЛЬЧУГОВ. Беру.

ИННОКЕНТИЙ. Вот здесь напишите: «Зачисляю Иннокентия в свои оруженосцы». (Протягивает давешний постер.) Подпись, дата. Спасибо.

С улицы доносится гром салюта и оглушительный радостный рёв толпы.

КОЛЬЧУГОВ. Вот и фейерверк. Пошли, пацаны, на свежий воздух.

Все выходят из бара.

СЦЕНА ЧЕТВЁРТАЯ

Бар освещён ярким утренним солнцем. БАРМЕН заканчивает протирать шваброй пол после вчерашнего праздника. ГАМЛЕТ за столиком пьёт кофе, КОЛЬЧУГОВ бросает в мишень дротики.

ГАМЛЕТ. ... После того случая и пришлось Гонзаго отдать Генриха в услужение Медведю. Вот такой у нас в общем и целом расклад. Но ничего, войну пережили и с миром справимся.

КОЛЬЧУГОВ. Как у вас всё просто.

ГАМЛЕТ. У кого?

КОЛЬЧУГОВ. У всех. Я посмотрел вчера на горожан: они живут в своём уютном, мирном, сладком сне, не замечая окружающей лжи и подлости. Привыкли к установленному порядку и помыслить не смеют, чтобы его изменить.

ГАМЛЕТ. А должны?

КОЛЬЧУГОВ. Я видел в северных землях червей, оживающих после оттаивания вечной мерзлоты, в которой они пролежали тысячи лет. Для них ничего не изменилось, черви продолжают размножаться и поедать на кладбищах мёртвую плоть. Тоже радуются жизни.

ГАМЛЕТ. И всё таки они люди.

КОЛЬЧУГОВ. Это снаружи. А внутри — Медведи или его подобия.

ГАМЛЕТ. У каждого города свой Медведь. Или Кабан, как в Татарске. Или Гадюка, как в Воронеже. Наш в сравнении с ними ещё ничего: в городе дозволено включать радио и в тюрьмах полно вакантных нар. Третий год наблюдаем прирост населения за счёт мигрантов из Омска и Вышнего Волочка. Потому как душевность в нас неистребимая. Лютая, можно сказать, душевность.

КОЛЬЧУГОВ (Бармену). Который час?

БАРМЕН. Какой скажете.

КОЛЬЧУГОВ. Полтретьего ночи.

БАРМЕН. Нет, ночью мы не работаем. Скажите другой.

ГАМЛЕТ. Оставь его. Четверть одиннадцатого.

КОЛЬЧУГОВ. Назначено на десять. Я не стану ждать.

ГАМЛЕТ. Он всегда опаздывает, стиль такой. Не обращай внимания.

КОЛЬЧУГОВ. Мне сложно. Я не привык с червями.

ГАМЛЕТ. Привыкнешь. Все привыкают.

В бар входят МЕДВЕДЬ и ГЕННАДИЙ.

МЕДВЕДЬ. Простите за задержку — пробки, сами понимаете. Прошу садиться. Мне — апельсиновый фреш.

Все усаживаются за стол. МЕДВЕДЬ достаёт из портфеля документ, передаёт его КОЛЬЧУГОВУ. БАРМЕН приносит сок МЕДВЕДЮ.

Не будем терять времени: здесь завтрашнее решение городского Совета «О мерах по увековечению подвига Алексея Леонтьевича Кольчугова (в скобках, Мифрила) и персональных льготах герою нашего муниципального образования». Ознакомьтесь, напишите «согласовано» — и разойдёмся дальше улучшать этот безумный, безумный мир. У меня через час совещание с могильщиками: быть или не быть в городе крематорию. У похоронного бизнеса есть сомнения в этом начинании, не понимают пока граждане своего счастия.

ГАМЛЕТ. Живут же люди — вся могила в цветах.

МЕДВЕДЬ. Шутка. Понял, оценил... Геннадий, когда директор бюджетного департамента написал заявление об отставке?

ГЕННАДИЙ. Пишет прямо сейчас.

МЕДВЕДЬ. Хорошо. А кого на его место рекомендует мэр?

ГЕННАДИЙ. Счетовода Гамлета Амбарцумяна.

МЕДВЕДЬ. Правильное решение, поддерживаю. Никто из присутствующих не против?

ГЕННАДИЙ. Никто.

ГАМЛЕТ. Это неожиданно. У меня, конечно, есть свои соображения по части смягчения тарифной политики, но...

МЕДВЕДЬ. Вот и славно... Подписывайте, Мифрил, подписывайте. Время — деньги. Кстати, ваши подъёмные на первое время. (Кивает Геннадию, тот придвигает Кольчугову по столу пухлый конверт.) Это внебюджетные средства, скромный дар герою от восхищённого купечества, сущий пустяк.

КОЛЬЧУГОВ отрывается от изучения документа, заглядывает в конверт, достаёт пачку банкнот, сминает их в кулаке и медленно разжимает ладонь. Купюры падают на пол, сквозняк разносит их по бару. ГЕННАДИЙ бросается подбирать деньги, закончив, возвращается на своё место.

КОЛЬЧУГОВ. Я не продаюсь, хищное вы животное.

МЕДВЕДЬ. Я верю, верю.

КОЛЬЧУГОВ. И мне не нужна ни книга «Герой нашего города», ни улица Мифрила, ни пожизненная пенсия, ни гимназия имени Алексея Кольчугова, ни памятник, ни ежегодный военно-патриотический фестиваль «Славный сын Отечества».

МЕДВЕДЬ. Хорошо, пенсию временно вычёркиваем. А в остальном, я извиняюсь, ваше мнение глубоко последнее. Это всё не для вас, это для нас. Чтобы дети наши воспитывались на героическом примере, росли сильными и мужественными, умели собирать автомат и ходить строем... Вы против детей?

КОЛЬЧУГОВ. У меня нет детей, но я не против.

МЕДВЕДЬ. Тогда подписывайте, Мифрил, подписывайте. Ну что вы как ребёнок? Решение всё равно будет принято, но порядок есть порядок. Порядок нужно уважать.

КОЛЬЧУГОВ. Уважать порядок — это уважать вас. А я не хочу вас уважать, Медведь. Потому что уважать вас — не уважать себя, это очень простой выбор. Вы же никогда не выходили на открытый честный бой, вы не знаете, что это и зачем. Когда приходит время последней битвы, человек надевает на себя всё чистое, понимаете? А вы предлагаете мне обляпаться грязью, слившись с вами в объятиях. Не будет этого никогда по одной простой причине: мне противно. Мне противно ваше богатство напоказ, ваша философия права сильного, ваши пресмыкающиеся подручные. Даже портфель мне ваш противен... Достоинство... Самое страшное, что случилось с этим городом — утрата достоинства. Люди перестали быть прямыми, они сломались, как деревья в ураган, а кто не сломался, тот искривлён, искорёжен бурей, тот цепляется корнями за малый клочок земли на каменном утёсе начальственного презрения и бесстрастной силы денег. Но в этих корнях живёт надежда. Они протянулись глубоко, они из последних сил питают изломанные души живой водой доброты, жалости, участия — всего того, из чего вырастает отвращение к природе зла, к безумству сильных мира сего и даже к вашему портфелю. И в том моя последняя надежда... Я объявляю вам войну, я верну этому городу достоинство и смелость. Мне можно, у меня вашими стараниями и справка есть, что я герой. Бойтесь меня, Медведь. Как бы вам непривычно было это чувство, но бойтесь. Уже пора.

МЕДВЕДЬ. Уже боюсь. Тебе страшно, Геннадий?

ГЕННАДИЙ. Страшно.

МЕДВЕДЬ. Зря. Настоящая война начинается вдруг... (Кольчугову.) Если у вас на сегодня проповедей больше нет, то подписывайте документ, Кольчугов, и разойдёмся краями. Меня ждут городские могильщики, вас — посмертная слава. Jedem das Seine, как говорится, каждому своё.

КОЛЬЧУГОВ. Нет, не подпишу.

МЕДВЕДЬ. Тогда подпишите, что отказываетесь подписывать, — мне для отчёта в столицу нужно. Только по каждому пункту: отказываюсь от улицы Мифрила, от пожизненной пенсии, от школы имени Алексея Кольчугова, от книги «Герой нашего города». Что там ещё? Всё подписывайте, всё.

КОЛЬЧУГОВ подписывает.

ГАМЛЕТ. Книгу оставь. Герда говорит, это важно. Говорит, что людям нужна правда. Говорит, что Джек сделает всё как надо, что тебе не будет стыдно.

МЕДВЕДЬ. Оставляем книгу?

КОЛЬЧУГОВ. Лад